grigoriyz | Полёт с приключениями -7 .

Галерея, пусть и состоящая только из русских художников, сразу же захватывала. Один Репин чего стоит! Так вообще Репин не особенно Жеку трогал, но "Иван Грозный" просто восхищал. Вот ещё секунду назад Царь в ярости ударил со всей силы родного сына тяжёлым посохом , а сейчас он уже в полном ужасе от содеянного бросается к нему и держит в своих объятиях. А сын в последние мгновения жизни его как бы прощает. Всё это тоже неправда, такого исторически никогда не происходило (некоторые историки считают , что и Ивана Грозного-то самого никогда не существовало), но как это сильно написано!

Ещё Жека обожал огромный Ивановский холст "Явления Христа народу", с большим количество картин - набросков вокруг. Художнику эту работу когда-то заказал сам император. Но тот так долго с этой картиной возился (потратил на неё буквально всю свою жизнь), что царь о нём забыл. А мы вот ходим, смотрим на каждого участника этой сцены и пытаемся понять кто из них кто и что чувствует при виде появления Господа. Жеке вспомнилось как он однажды пошёл сюда с одной очень чувствительной девушкой. Та долго стояла перед этим полотном, рассматривая детали, а потом вдруг заплакала. И ночью уже вдруг опять заплакала.

Около Суриковской "Боярыни Морозовой" тётка вдруг стала ему как школьнику объяснять, что мол художник хотел изобразить тут женское упрямство. Типа как в анекдоте "лысый или бритый", когда жена, уже брошенная мужем в процессе спора в колодец, оттуда вытаскивает руку с изображением ножниц. Однако Жека всё же её поправил. В его понимании Суриков хотел показать силу духа этой маленькой женщины, готовой идти хоть на казнь ради своей веры. И народ вокруг на неё глядит по разному: кто с любопытством, кто с изумлением, кто с насмешкой, кто с восхищением. Но ни один человек в этой толпе не смотрит на неё равнодушно.

Потом они пошли в какое-то хорошее кафе в центре, пообедали там. Тётка была в прекрасном расположение духа. Рассказывала что -то как "мы с твоей мамой". Даже деда с бабкой где-то упомянула. Погода была ясная и они прошли пешком по парку, потом свернули к метро.

Вечером Жека опять собрал чемодан, побрился на ночь, чтобы уже всё запаковать, поставил будильник на самое утро и лёг спать, надеясь на скорое разрешение всех своих проблем и возвращение к привычной жизни.

Утром тётка его опять проводила, благословила и он поехал уже общественным транспортом до аэропорта. Где-то сел в автобус и добрался до Шереметьево. Благо было уже не раннее утро. Билет в этот раз был взят на нормальную компанию так что всё шло по плану. Приехал он слушком рано, а потому пришлось в ожидание ходить по местным магазинам: новости с АйФона в то время не почитаешь, приходилось пользоваться печатными изданиями. Он заметил, что некоторые иностранцы перед полётом напиваются вдрызг. Это удивляло: могли же даже не посадить потом на рейс. Только много лет спустя понял, что они это делают из-за боязни полёта.

Обратный рейс был прямой на Нью-Йорк, то есть возможность промежуточного перекура отсутствовала. Но он уже был готов прожить следующие 8 часов без табака, а потому совсем не так мучился. Еда в полёте оказалась неплохой, он потом ещё несколько раз попросил водки и его немного разморило. Жека поспал где-то пару часов, почитал купленную в аэропорту прессу и наконец заскучал. Тогда невольно начал вспоминать дни, проведённые в отпуске. Поездка получилась какая-то грустная из-за такой концовки, смазавшей всё впечатление. Как-то непонятно стало зачем он туда вообще ездил. Хотя вот с тёткой повидался. Всё же родственница. Помогла вот в тяжёлый момент. Ну ещё посмотрел на сильно изменившийся родной город, да и на людей изменившихся тоже.

И тут ему вспомнилось, что все иммигранты пугают тем, что после небольшой отлучки забываешь английский и не можешь водить машину. Бред, конечно, но всё равно как-то неприятно. Ну вот со стюардессами он же по-прежнему без проблем разговаривал. Впрочем там разговор был на уровне "да" или "нет". Где-то часа за два ещё до приземления стали всем раздавать синенькие таможенные декларации. Народ оживился и зашумел, где-то послышалась русская речь. У Жеки не было ручки, чтобы всё заполнить. Но русскоязычная бабулька на соседнем сиденье оказывается уже его "пасла", вычислив по русским газетам. Она его попросила всё за неё заполнить, в ответ предложив шариковую ручку.

Наконец приземлились и народ потихоньку пошёл на выход, подбирая свой багаж с верхних полок. Поблагодарив экипаж, пассажиры распределились по пустынным мрачным коридорам аэропорта. Жека шёл по указателям в сторону пограничного контроля. В штатах этот контроль выглядел куда менее грозно и официально, чем в России. В Москве это смотрелось настоящей границей: с застеклённой будочкой пограничника в форме, вертушкой препятствующей выходу и многими мелочами, дающими понять, что "здесь вам не тут". В Америке всё было куда формальнее и прозрачнее. Работники на контроле выглядели значительно менее официальными, без формы, без застекления и уж тем более без вертушки. Очереди для туристов и постоянно проживающих оказались отдельными. Туристов случилось больше и Жеке стало приятно, что ему положены какие-то привилегии. Когда он наконец подошёл к стойке контроля, пограничник приветливо с ним поздоровался, посмотрел как-то явно для проформы его документы, спросил о цели поездки и сколько он пробыл вне страны, а потом широко улыбнулся, вернул паспорт и сказал: "Welcome home, Sir!" ("Добро пожаловать домой,сэр!").